– Что-то случилось? - спросил Фома небрежно, облизывая ложку. «Сейчас придут наши, - подумал он, - и убьют этих уродов. Всех».

– Мертвые приплыли, - сообщил кэлпи. Фома пролил из ложки варево на траву.

В заросли ткнулась лодка. Мертвые кэлпи лежали в ней - руки сложены на груди, лица серые, точно прибрежная глина. У одного на лбу засохла темная кровь.

– Трое, - бесстрастно сказал кэлпи, стоящий рядом с Фомой. Рубаха и штаны у него были из выделанной чешуйчатой кожи - то ли рыбы, то ли змеи, а рыбка в ухе сверкала рубиновым глазом, по этому глазу Фома и отличал его. - Одного мы оставили вам.

– Так вам и надо, - сказал Фома. - Так вам и надо. Струсили, ага? Трусы, похитители детей, убийцы, подлые нелюди. Мы убьем еще, мы всех вас перебьем, мы разыщем вас на ваших островах, мы развесим вас на деревьях…

Алая волна гнева подхватила его и понесла, и сквозь звон в ушах он еле различал, как вода плещет о борта лодки мертвецов.

– Только трусы берут в плен детей. Только трусы нападают исподтишка. Мой отец вас убьет. Он соберет людей и придет за мной. Он сильный. Он пальцами может согнуть железный гвоздь. Он…

Вдруг стало очень тихо. Волны еле слышно плескались о темные борта лодки.

Тот кэлпи, у которого серебряная серьга-рыбка была с рубиновым глазом, сказал:

– Идем. Тебе нельзя. Смотреть нельзя.

Костер прогорел, варево в котелке подернулось жирной пленкой, но Фома все равно взялся за ложку и проглотил несколько кусков. Ему было стыдно, что он не может удержаться, но он ничего не сумел с собой поделать.

– Ваши мертвяки сгниют, - сказал он и опять запустил ложку в котел. - Их съедят раки. И рыбы.

– Раньше, - сказал кэлпи, - мы заворачивали наших мертвых в погребальные пелены, пропитывали смолой… клали в лодку и поджигали. Ночью. Огни плыли по воде. Огни мертвых.